– Владика видели.
– Ну? – хмуро сказал Генка.
– Ген, он с Иваном Сергеевичем шел. Они в Одессу поедут и адрес у тебя спрашивали, где остановиться! – сразу выпалил Илька. Не любил он долгих предисловий и хитрого молчания. – Он говорит, что письмо ждал, а теперь надо ехать самим. И Владик просил зайти. Ты зайди. Зайдешь?
– В Одессу едут? – переспросил Генка.
– В Одессу, – сказал Яшка и усмехнулся.
Генка стоял спиной к окну и смотрел по очереди на ребят. Яшка с ненастоящим равнодушием оглядывал углы. Илька смотрел на Генку большими честными глазами. Он хотел только одного: чтобы все было по-старому, чтобы высоко в небо поднялись два самых хороших змея – «Фрегат» и «Кондор», чтобы все радовались и не было непонятной тревоги.
– Значит, в Одессу… – повторил Генка.
Он один из трех понимал все до конца. Владик слышал разговор отца и Генки – только так можно было объяснить этот неожиданный отъезд. Владик слышал. Этого было достаточно. Он узнал, что есть возможность снова увидеть свет. Крошечная возможность, один шанс из тысячи, но есть. Ну а остальное ясно. Ведь это же Владька! Уж если он что-то задумал…
Да, но какое письмо? Может быть, Владькин отец переписывался с врачами? Переписывался, а от Владьки скрывал… И от него, от Генки, скрыл заодно. Или не успел сказать…
– Вы с Владиком поругались? – тихо спросил Илька, не отводя глаз. – Поругались, да?
«Что ты городишь!» – хотел прикрикнуть Генка, но глянул в напряженное лицо малыша и только молча покачал головой.
– Пойдешь к нему? – настойчиво продолжал Илька.
– Конечно, – мягко сказал Генка. – Вот только два предложения переведу. Я уж давно у него не был. Зубрю да зубрю.
Ответ успокоил Ильку. Было только непонятно, зачем уезжает Владик.
– Зачем им в Одессу? – спросил он.
– Ну, Илька, – сказал Генка, – я же не был еще у него. Схожу узнаю… Скажу тогда.
Яшка у порога негромко хихикнул:
– А сейчас не знаешь?
Генка промолчал.
– Ген, а у меня мой змей упал, – печально сообщил Илька. – Я ведь сам сделал. Хороший такой «Тигренок». Хорошо сначала летел, а потом в огород упал. Там хозяйка… – Он опустил голову и покраснел. – Связываться с ней, что ли…
– Да, змей… – повторил Генка.
Он шагнул мимо Ильки, опустился на колени и с шелестом вытянул из-под дивана «Кондор».
– Вот, возьми. Мне сейчас ни к чему.
– Мне?! – шепотом спросил Илька.
– Тебе.
Он встряхнул пушистую мочалу хвоста, провел пальцами по туго натянутой бумаге. Крепкий был змей, хотя мотали его ветры немало и не раз он ударялся о телеграфные столбы…
– Лучше бы отдал мне, – подал голос Яшка. – Илька его все равно угробит.
Генка не стал отвечать на такие слова.
Илька тоже молчал. Боролись в нем сомнения.
– Да… – произнес он наконец. – А ты тогда говорил: самому надо делать. Это же я не сам…
– Ну и что? – Генка протянул ему змей. – Ты ведь помогал, бегал за дранкой и еще притащил кусок рогожи, когда не хватило мочалы. Значит, вместе делали. Потом сделаешь другой. А пока бери.
Илька взял. Мог ли он отказаться от прославленного «Кондора»!
Черный змей, разрисованный белыми зубцами, был похож на квадратный индейский щит. Илька скрылся за этим щитом – торчали только тонкие, в светлых царапинах ноги и голова со взъерошенной челкой и счастливыми блестящими глазами.
– Ген, – сказал Илька, нерешительно улыбаясь, – а можно, я сделаю для него свой позывной сигнал? Или пусть два: твой и мой. Можно?
– Делай свой, – сказал Генка.
Илька уже нетерпеливо пританцовывал: новая радость появилась у него и он спешил.
– Я побегу?
– Беги.
Генка больше не думал о «Кондоре». Он думал о Владике. Только о нем. Сейчас Генка пойдет к нему, и, наверно, все будет хорошо.
И сейчас, и потом. Только надо сначала перевести хотя бы эти две оставшиеся на странице фразы. «Сейчас я вас долбану. Думаете, не долбану?» – Владькиным голосом произнес про себя Генка.
Яшка не ушел вместе с Илькой. Он сидел у порога, и в круглых глазах его блестело острое любопытство.
– И чего притворяешься? – вдруг заговорил он. – Не знаешь, что ли, зачем они едут? Там, в Одессе, специальная больница, где слепых лечат.
– Это я получше тебя знаю, – сказал Генка, садясь к окну.
– Ну и вот!
– Что – вот? – хмыкнул Генка.
– А что! Если можно, его и так вылечат.
«А если нельзя, вылечу я», – подумал Генка, но вслух спросил:
– Как это «так»?
– Ну… без тебя.
– При чем здесь я?
– Ха! – сказал Яшка. – Я, думаешь, дурак? А зачем за английский засел? Теперь все равно зря…
– Знаешь что, Яшка… – начал Генка.
– Что? – настороженно откликнулся тот.
– Воробей ты и есть воробей. Мозги воробьиные.
И тогда Яшка обиделся. Не на прозвище он обиделся: к нему Яшка привык, а на то, как Генка говорил про его мозги – спокойно и насмешливо.
– Ладно, – ответил Яшка и встал. – Мозги… Я хоть на второй год не оставался.
Он ждал, что теперь-то Генка взорвется. Но, листая страницы в конце учебника, где был словарь, Генка хладнокровно произнес:
– А кто оставался?
Это было совсем непонятно. Он стал какой-то непрошибаемый. От такой неожиданности Яшкина обида исчезла, осталось только удивление. Но Генка сидел к нему спиной и разговаривать не собирался.
Яшка толкнул плечом дверь:
– Пойду я…
– Хау ду ю ду! – усмехнулся Генка. – То есть гуд бай!
Люди с фрегата «Африка»
Часть вторая
Глава первая
На реке бухали взрывы. Удары были негромкие, но упругие. Почему-то Яшке представилось, что в жидких сумерках плавают и лопаются черные тугие мячи.
Лампочки в комнате не горели. Яшка сидел скрючившись на кровати и смотрел на окно. Окно было синим. За ним коряво торчали черные ветки. Яшке было тошно, грызла его тревога. Вернее, не тревога, а тоскливое ожидание завтрашнего дня.
Снова лопнул мяч, большой и тяжелый. Воздух мягко толкнулся в стекла, костлявые ветки вздрогнули и заскребли по раме. Кухонная дверь скрипнула и отошла, засветилась желтая щель. Стало слышно, как ворчит и ругает подрывников мать. Потом захныкал во сне Санька.
Яшка скользнул на пол и босиком прошлепал в кухню. Там у порога отыскал отцовские галоши, сунул в них ноги и вышел в сени, сердито хлопая подошвами.
– Опять раздетый шатаешься, ирод! – сказала вслед мать.
Яшка молча захлопнул за собой дверь.
Какая разница: одетый или раздетый? Все равно ничего ему не сделается. Конечно, хорошо бы сейчас простудиться как следует. А может быть, даже и помереть. В самый раз было бы. Но он не заболеет и не помрет, потому что такая у него судьба: все в жизни наоборот.
Яшка вздохнул, поежился и шагнул на крыльцо. Так, подышать свежим воздухом.
Вечерний воздух был немного колючим. Пахло талым снегом и подмерзшей землей. А еще – мокрой сосновой корой от поленницы. Из такой коры получаются отличные лодочки и яхты. А если выбрать кусок покрупнее, можно вырезать большой корабль. Пустить его по разливу темно-синих луж.
Весна… Только сейчас не до корабликов при такой жизни…
Все-таки он взглянул на лужу, которая подступила к самому крыльцу. Ее уже подернул игольчатый ледок. И в кадушке под водосточной трубой вода была тоже закрыта льдистой корочкой. Нижняя кромка изогнутой трубы обросла сосульчатой бородой. Казалось, что хозяин бороды заглянул в кадку, не увидел отражения в застывшей воде и, удивившись, широко разинул рот. Забавно! Яшка даже улыбнулся чуть-чуть. Но тут он заметил другое, более интересное: на изломах сосулек, на кристалликах льда мерцали алые искорки. Совсем-совсем крошечные. Не всякий бы их увидел, но Яшкин острый глаз заметил эти пылинки света. И Яшка удивился: откуда они? Он глянул вверх. Выбрасывая сигнальные вспышки, бесшумно шел реактивный лайнер. Потом, нарастая, пришел его тяжелый гул. И медленно, неохотно утих.
Яшка скользнул глазами от самолета ниже, к горизонту. Чем ближе к земле, тем светлее делалось небо. Из темно-синего превращалось в сиреневое, потом становилось зеленоватым, а над самыми крышами еще отсвечивал бледно-желтый закат. И там, где желтый свет сливался с зеленым, висел чуть заметный месяц. Тоненький, как серебряная проволочка. Вербы и рябины тянули к нему из-за темных заборов растопыренные пальцы, словно готовились подхватить, если месяц сорвется. Но как он мог упасть, легонький такой, прозрачный?
Крыши соседних домов – с трубами, антеннами и скворечниками – резко выступали на неярком закате. Были они почти одинакового роста, лишь один четырехэтажный новый дом, высокий и строгий, поднимался над ними, как суровый крейсер над беспорядочной толпой шаланд и буксиров. В этом доме с недавней поры жил Илька. И четырехэтажную громаду все ребята привыкли называть «Илькин дом». Конечно, там почти сотня квартир, а Илька с матерью живет в одной, маленькой, на первом этаже. Но все равно – Илькин дом.
